Хроники Харона. Энциклопедия смерти
Главная | Рекомендовать | Обратная связь | В избранное | Сделать домашней

Энциклопедия смерти

Смерть в малых жанрах русского фольклора
Загадка русской души, или Нужна ли нам вечная игла для примуса?
Русская литература описывает смерть со вкусом — подробно и скрупулезно. Писатели не только используют возможность умертвлять значительное количество героев самыми разнообразными способами (дуэль, война, роды, суицид, болезнь и т.д.), но и обычно связывают содержание образа героя с его смертью.



Русская литература описывает смерть со вкусом — подробно и скрупулезно. Писатели не только используют возможность умертвлять значительное количество героев самыми разнообразными способами (дуэль, война, роды, суицид, болезнь и т.д.), но и обычно связывают содержание образа героя с его смертью.

Как преображается малоинтересный чиновник из повести Л.Н. Толстого «Смерть Ивана Ильича», занятый лишь своей небольшой служебной карьерой и стремящийся жить «как все», когда к нему подбирается смерть! Писатель, осуждающий его бездуховность, отсутствие «сильных чувств» и «высоких стремлений» смягчается лишь тогда, когда его герой понимает, что скоро умрет. Умирающий Иван Ильич становится мил Льву Николаевичу. Толстой рад за него и огорчается, вероятно, только тем, что его читатели не так скоро последуют этому примеру. А ведь он для того только и убил Ивана Ильича, чтобы показать, как хороша бывает смерть, как она «выше», значимее жизни. Даже лицо мертвого «красивее, главное значительнее, чем оно было у живого» [12].

Интуиция и прозорливость Толстого в описании вхождения в смерть удивительны. Он, как позже А. Тарковский, мог бы воскликнуть: «Я больше мертвецов о смерти знаю». Там, где речь идет о смерти, Толстой не только гениальный писатель, но и провидец. Описание умирания Ивана Ильича, который как бы передвигается в узком черном глубоком мешке-тоннеле, в конце которого он видит яркий свет и испытывает умиротворение и радость от прекратившейся боли и завершившееся «неправильной» жизни [13], ощущение смерти не как «конца», а как «начала», «пробуждения от жизни», которое испытывает умирающий Андрей Болконский поразительно напоминают откровения пациентов доктора Р. Муди, описанные им в известной книге «Жизнь после жизни». Толстой пишет о предсмертном просветлении вовсе не для того, чтобы успокоить живущих, призвать их не бояться смерти, а спокойно дожидаться ее прихода. Для него смерть — это ценность абсолютная и единственная, поэтому в светлые тона окрашено все мортальное. Живой герой мешает писателю. События, связанные с его существованием, требуют рабского труда соглядатая и летописца, тащат по извилистой тропе сюжета. Расправившись с нам, автор может предаться своему любимому занятию — «пасти народы» и «учить жизни». Впрочем, Толстой учит не только «жизни», но и умиранию. В рассказе «Три смерти» он демонстрирует образцы «правильной» и «неправильной «смерти. «Правильно» умирает человек из народа, который с нетерпением ждет освобождения от страданий и серости повседневной жизни, «неправильно» красивая молодая богатая аристократка, измученная болезнью, но не могущая смириться с неизбежностью конца (Толстой осуждает ее за это). «Правильнее» всех умирает срубленное дерево, которое даже не замечает собственной смерти.

«Как-то особенно умирают русские люди», — с гордостью замечает И.С. Тургенев. Эта «особенность» заключается не только в безропотном принятии смерти, но и в стремлении к ней, нескрываемом восхищении, которое вызывает это у русских писателей. Поэтому вполне закономерно и долгожданно появление на страницах романа А.П. Платонова «Чевенгур» «рыбака с озера Мутево», который стремится к «тайне смерти» и умирает «из любопытства»: «Созерцая озеро глазами, рыбак думал все об одном и том же — об интересе смерти… Через год рыбак не вытерпел и бросился с лодки в озеро, связав себе ноги веревкой, чтобы нечаянно не всплыть. Втайне он вообще не верил в смерть, главное же, он хотел посмотреть — что там есть: может быть, гораздо интересней, чем жить в селе или на берегу озера; он видел смерть как другую губернию, которая расположена под небом, будто на дне прохладной воды, и она его влекла» [14].

Утопическое мировосприятие превращается в танатопическое. Идеальный мир помещается в пространство и время смерти: «…Как один умрем в борьбе за это…» И верно6 нужно ли жить после «этого». Величественные Necrotopos и Necrotempos завораживают и манят усталого российского странника, бредущего по бесприютной жизни. У-мир-отворение для него превращено в у-мир-ание. Он хочет покоя, и должен стать покой-ником. Главным является не достижение идеала, а смерть за него.

Положительный герой русской литературы — «хороший человек» — не просто смертен, он смертолюбив, он тянется к смерти, как бабочка к свету. Из всех возможностей самовыражения он выбирает некроспособ. Фактически он уже мертвец, «живой труп», обитающий в «мертвом доме». «Литераторские мостки» населены не только мертвыми телами, но и «мертвыми душами». Это не «Life after life», а «Death before death» или даже «Death before life» — Смертоград, Necropolis, Deathneyland [15], Thanatoburg, etc. «Жница с косой» — желанная гостья в этом мире:

Тебя называют страшной,
тебя боятся и проклинают
и ужас пред тобою разрывает души, —
а я призываю тебя именем Бога

Я не видел тебя и не знаю, кто ты,
но ты прекрасна, —
в час, когда приходишь и снимаешь крест тяжелый
с обессиливших человеческих плеч,

и вынимаешь из человеческих рук
недопитую чашу горести,
которую вечно нельзя осушить,
ибо она снова и снова наполняется.

Воистину благословен твой приход,
примиряющий человека с землей и небом! —


пишет поэт с претенциозным именем-псевдонимом Вл. Ленский [16]. Е.А. Баратынский в оде, посвященной смерти, обстоятельно объясняет, почему именно ее следует любить. Он предлагает отказаться от мрачных и «темных» метафор, помещая смерть в пространство, насыщенное светом и цветом. Из костлявой старухи она превращается в воздушную нимфу, приносящую на землю мир и покой:

Смерть дщерью тьмы не назову я
И, раболепною мечтой
Гробовый остов ей даруя,
Не ополчу ее косой.

О дочь верховного Эфира!
О светозарная краса!
В руке твоей олива мира,
А не губящая коса.

Когда возникнул мир цветущий
Из равновесья диких сил,
В твое храненье Всемогущий
Его устройство поручил.

И ты летаешь над твореньем,
Согласье прям его лия
И в нем прохладным дуновеньем
Смиряя буйство бытия…

Недоуменье, принужденье —
Условье смутных наших дней,
Ты всех загадок разрешенье,
Ты разрешенье всех цепей [17].


Жизнь и смерть не противопоставлены друг другу, а взаимосвязаны и даже взаимозаменяемы. В стихотворении Д. Мережковского «Двойная бездна» говорится о зеркальности, а следовательно равнозначности жизни и смерти. Та и другая «родные бездны», они «подобны и равны», при этом не понятно, да и не имеет значения, где смотрящийся, а где отражение. Жизнь и смерть — это два зеркала, между которыми помещен человек, путающийся в многократно повторенных ликах зазеркалья:

И смерть и жизнь — родные бездны:
Они подобны и равны,
Друг другу чужды и любезны,
Одна в другой отражены.

Одна другую углубляет,
Как зеркало, а человек
Их съединяет, разделяет
Своею волею навек.

И зло и благо — тайна гроба.
И тайна жизни — два пути —
Ведут к единой цели оба,
И все равно куда идти… [18].


В смерти и переживании «смертности» есть нечто такое, что не только отражает жизнь, но и дополняет ее. Ее неизбежность приносит чувство основательности и стабильности, неизвестное по обыденной жизни, где все преходяще и неустойчиво. Она идентифицирует, выделяет из толпы, вылущивает из шершавой коры коммунальных сущностей нечто индивидуальное, особенное, «свое». Только на пороге Вечности можно сказать «я», а не «мы», понять, что такое «я», почувствовать все величие своей противопоставленности миру.

Общественно-общинный русский человек становится иным на кладбище. Из коммунальной квартиры бытия он впервые попадает в «отделенное», «отдельное» пространство «за оградой».

Русская культура, как и любая другая «живет-к-смерти», но для нее это не необходимость, а свободный выбор. Она желает смерти и получает ее, выполняя тем самым свое метафизическое предназначение. Поистине смерть — это сокровище русского духа, лакомый кусочек, которым гурман наслаждается «напоследок». Жизнь прекрасна, когда ее цель определенна, достижима, нравственна, законопослушна, заслуживает уважения и любви.
«… Меня любите за то, что я умру…»

(М. Цветаева)

Примечания

[1] Болотов А.Т. О душах умерших людей. Разговоры у старика со внуком. Дворениново, 1823 // Рукописн. отд. ГПБ. Ф.89. Ед.хр.100: Болотовы А.Т., П.А. и М.П.
Назад

[2] Там же, С.19-21
Назад

[3] Цит. по: Успенский Б.А. История и семиотика. Восприятие времени как семиотическая проблема. Труды по знаковым системам. Вып.ХХII. — Тарту, 1988. С.79
Назад

[4] См.: Савчук В.В. Смертные колыбельные: приговор, испытание или берег? // Международная конференция «Ребенок в современном мире: Философия детства. СПб., 1991. Т.1. С.23
Назад

[5] Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т.3. М., 1980. С.444
Назад

[6] Толстой Л.Н. Воскресение // Толстой Л.Н. Собр.соч.: В 14-и тт. М., 1953. С.9
Назад

[7] Афанасьев А.Н. Народные русские сказки. Т.1. М., 1967. С.375
Назад

[8] Авдотья Рязаночка // Исторические песни. Баллады. М., 1986. С.47
Назад

[9] Дети вдовы // Там же. С.79
Назад

[10] Багрицкий Э.Г. Смерть пионерки // Багрицкий Э.Г. Стихотворения и поэмы. М., 1987. С.254-258
Назад

[11] Шишков А.С. Умирающее дитя // Шишков А.С. Собрание лучших стихотворений. М., 1810. Ч.2. С.218-219
Назад

[12] Толстой Л.Н. Смерть Ивана Ильича // Толстой Л.Н. Собр.соч.:В 14-и тт. М., 1952. Т.10. С.272
Назад

[13] «…Он барахтался в том черном мешке, в который просовывала его невидимая и непреодолимая сила. Он бился, как бьется в руках палача приговоренный к смерти, зная, что он не может спастись; и с каждой минутой он чувствовал, что, несмотря на все усилия борьбы, он ближе и ближе становится к тому, что ужасало его. Он чувствовал, что мученье его в том, что он всовывается в эту черную дыру, и еще больше в том, что он не может пролезть в нее. Пролезть же ему мешает признание того, что жизнь его была хорошая. Это-то оправдание своей жизни цепляло и не пускало его вперед и больше всего мучило его.

Вдруг какая-то сила толкнула его в грудь, в бок, еще сильнее сдавило ему дыхание, он провалился в дыру, и там, в конце дыры, засветилось что-то… Он искал своего прежнего привычного страха смерти и не находил его. Где она? Какая смерть? Страха никакого не было.

Вместо смерти был свет. — Так вот что! — вдруг вслух проговорил он. — Какая радость!» (Там же. С.320-321)
Назад

[14] Платонов А.П. Чевенгур // Платонов А.П. Избранное. М., 1988. С.29
Назад

[15] Этот «неотанатологизм» принадлежит А.В. Демичеву
Назад

[16] Ленский Вл. Тебя называют страшной // Смерть?: Альманах. СПб., 1910. С.17
Назад

[17] Баратынский Е.А. Смерть // Баратынский Е.А. Полн. собр. стихотворений. Л., 1989. С.141 — 142
Назад

[18] Мережковский Д.С. Двойная бездна // Поэты 1880-1890 гг. Л., 1972. С.173


Т.В. Артемьева

Фигуры Танатоса: Искусство умирания. Сб. статей / Под ред. А.В. Демичева, М.С. Уварова. СПб.: Издательство СПбГУ, 1998. C.66-76

Дата публикации: 26.08.2010
Прочитано: 3028 раз
Всего 1 на 2 страницах по 1 на каждой странице
[<<] [ 1 | 2 ]
Дополнительно на данную тему
НАРОДНЫЕ ПРИМЕТЫНАРОДНЫЕ ПРИМЕТЫ
ЗАГАДКИЗАГАДКИ
ИДИОМЫИДИОМЫ
ПОСЛОВИЦЫ И ПОГОВОРКИПОСЛОВИЦЫ И ПОГОВОРКИ
ЧАСТУШКИЧАСТУШКИ
[ Назад | Начало | Наверх ]
Нет содержания для этого блока!
Генерация: 0.027 сек. и 7 запросов к базе данных за 0.003 сек.
Powered by SLAED CMS © 2005-2007 SLAED. All rights reserved.